?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Wiener Slawistischer Almanach - Владислав Кулаков
vladkul
Wiener Slawistischer Almanach
благополучно доставлен почтой. Это выпуск, посвященный Леониду Аронзону. Редакторы-составители - Johanna Renate Doring и Илья Кукуй. Илья,спасибо! Отдельное спасибо за редактуру, придавшую моему эссе об Аронзоне и Красовицком некую научность, подобающую такого рода изданиям. А вот собственно прошлогоднее эссе.

Красовицкий и Аронзон - два центральных мифа новой поэзии

В начале 1990-х, во время работы над статьей о группе Черткова, я много общался с Андреем Яковлевичем Сергеевым, и больше всего, естественно, мы говорили о поэзии Красовицкого. Андрей Яковлевич погиб в 1999-м, светлая ему память, а я 18 февраля 2008 впервые в жизни увидел и услышал Станислава Красовицкого – на вечере «Полюса» в Москве. Не познакомился. Вряд ли Станиславу Яковлевичу было бы интересно со мной разговаривать.
Для него не существует тех стихов, которые он написал в 50-е годы. Ему неинтересно о них говорить. Я же об этих стихах думаю скоро уж 20 лет. С того самого дня, когда впервые их прочитал - благодаря А.Я Сергееву.
Красовицкий в одном из своих недавних интервью обвинял Сергеева в том, что тот в публикации (или списки? – из контекста не очень понятно) его ранних стихов, «которые сейчас особенно популярны», «нарочно вставлял свои стихи». Зная, Сергеева и его любовь к поэзии Красовицкого, считаю, что это совершенно исключено. Да, мы с Заной Плавинской в той «новомирской» публикации 1994 года поспешили, и в подборку Шатрова попало одно стихотворение Михаила Еремина и одно стихотворение Станислава Красовицкого (не из «классических»), за что были принесены извинения (хотя в Интернете до сих пор эта подборка представлена в том же виде). Да, текстологическая проблема со стихами Красовицкого, видимо, неразрешима – и нет другого источника, кроме авторских автографов тех лет и списков, составленных в его ближайшем окружении, тем же Сергеевым. Но Сергеев не усложнял эту проблему, а, как мог, старался облегчить, сохранить тексты Красовицкого в их наиболее аутентичном виде.
Мы вместе разбирали архив 50-х годов, и Андрей Яковлевич позволил мне ксерокопировать все имевшиеся у него автографы и списки ранних стихов Красовицкого. Я тогда же набрал эти тексты на компьютере и составил как бы книгу. Два раздела: «основной корпус» - те самые стихи, тот самый узнаваемый, «классический» Красовицкий, которого не признает Красовицкий нынешний («Возникла какая-то порча, почему – я не знаю»), и «приложение» – то, что я счел еще или уже «не тем» Красовицким. Сейчас открыл эти файлы, кочевавшие у меня с компьютера на компьютер полтора десятилетия. Просто пересчитал тексты. Основной корпус – 52 стихотворения и одна поэма («Выставка»). Вне основного корпуса – 23 стихотворения.
Последние стихи, включенные мною в тот «основной корпус» датируются 1959 годом (да и в «приложении» наиболее поздние – начало 60-х). Первые стихотворения Арнонзона в списке, составленном самим автором незадолго до гибели, датируются 1961 годом. Красовицкий лишь на 3 года старше Аронзона, но по меркам поэтических поколений - вроде бы на целое десятилетие. На самом деле, конечно, Красовицкий и Аронзон принадлежат одному поэтическому поколению. И, что важнее, их поэзия - по своей силе, значимости, по степени воздействия на все последующее развитие русского поэтического слова – явления одного порядка, причем, как мне кажется, глубоко соприродные друг другу.
Издание Красовицкого, подобное лимбаховскому двухтомнику Аронзона, в ближайшем будущем не предвидится. Однако каков объем основного стихотворного корпуса Аронзона? В том авторском списке 71 стихотворение. Составители двухтомника Петр Казарновский, Илья Кукуй и Владимир Эрль основной стихотворный корпус составили из текстов 1964 – 1970 гг., и получилось чуть больше полутора сотен. Авторский список из 71 стихотворений в чем-то явно неполон, в чем-то, на мой взгляд, избыточен. Думаю, что в очень представительном «избранном» Аронзона, куда были бы включены все его по-настоящему сильные и значимые тексты, было бы немногим больше 100 стихотворений.
Дело, конечно, не в количестве. Хотя и в количестве тоже – литературные судьбы этих двух поэтов оказались столь скоротечны, что их литературное наследие не отличается объемностью (нынешний Станислав Красовицкий – совсем другой поэт, о котором надо говорить особо). Я бы сказал, что нарочитый академизм лимбаховского двухтомника как-то слишком тяжеловесен для наследия Аронзона. По сути, Красовицкий и Аронзон написали по одной небольшой поэтической книжке и не очень годятся на роль классиков. Зато они очень хорошо годятся на роль мифа, легенды – так и было все эти десятилетия.
Они произвели огромное впечатление в свое время (Красовицкий – в 50-е, Аронзон – в 60-е), их стихи ходили в списках, передавались из уст в уста, и у обоих было по нескольку стихотворений, которые знали – обычно наизусть - решительно все, интересующиеся новейшей поэзией, в каждом новом поколении. И, пожалуй, только к ним двоим применялся эпитет «гениальный». Не в шестидесятническом застольном духе «старик, ты гений!», а, что называется, со всей ответственностью.
Соприродность Красовицкого с Аронзоном заметна и на уровне поэтики, но важнее именно это – схожесть производимого ими впечатления, близость их роли и места в новой поэзии, обусловленная, конечно, близостью понимания своих поэтических целей и методов достижения этих целей. Оба чувствовали, что судьбой отведено мало времени и крайне торопились (разумеется, они сами выбирали свою судьбу, но, встав однажды на этот путь, уже, по сути, лишили себя выбора). Их поэтическую работу никак не назовешь систематической и планомерной. Красовицкий, освободившись от влияния Маяковского и ощутив в себе собственный мощный голос, спешно фиксировал то, что этот голос проговаривал, и, не оборачиваясь, не развивая возникшие образы и мотивы, не создавая поэтической системы, стремительно двигался дальше, записывая новые образы, ритмы и созвучия.
«Из лучших воспоминаний: в институте на перемене, не касаясь паркета, подойдет ясный, подтянутый, улыбающийся Красовицкий и смущенно протянет листок с неровными крупными буквами:
Самый страшный секрет
так бывает разжеван,
что почти понимаешь —
все про нас, про одних.
Рельсы били в пустые бутылки боржоми,
и проталкивал в тамбур
темноту проводник.
Я испытывал к Стасю сердечную привязанность, как ни к кому из мансардских. Он отвечал, как умел, ибо мимо даже ближайших друзей проходил по касательной. Казалось, он с радостью прошел бы мимо себя самого. Он видел себя невесело, улавливал внешнее, внутреннее и роковое сходство с Гоголем».
Андрей Сергеев, «Альбом для марок».
А Аронзон с его метаниями от акмеизма (тут он в какой-то момент практически совпал с Бродским) к футуризму через обэриутов и наоборот, с сотней начатых и брошенных текстов, с его попытками прозы, графики, визуальной поэзии, бук-арта? Какая уж тут система: Аронзон хватался за все подряд, все пробовал - с большим или меньшим успехом. В поэзии он, безусловно, нащупывал какую-то систему, но ведь она так и не успела сложиться, и, возможно, не могла сложиться в принципе.
Впрочем, в стремлении к какому-то особому поэтическому качеству, Аронзон совершенно сознательно свернул с пути систематического выстраивания поэтики, избранного Бродским. И-таки добился своего – особенно в последние три года жизни, когда доминирующая в предыдущие несколько лет обэриутская стилистика окончательно переплавилась в нечто действительно уникальное. Тут-то и возникают переклички с Красовицким на уровне поэтики, гротескной образности, фактуры и движений самого стиха:
Несчастно как-то в Петербурге.
Посмотришь в небо — где оно?
Лишь лета нежилой каркас
гостит в пустом моем лорнете.
Полулежу. Полулечу.
Кто там полулетит навстречу?
Друг другу в приоткрытый рот,
кивком раскланявшись, влетаем.
Нет, даже ангела пером
нельзя писать в такую пору:
«Деревья заперты на ключ,
но листьев, листьев шум откуда?»
Вроде бы образность, индивидуальная поэтическая символика у Красовицкого и Аронзона прямо противоположны. Но поразительная зеркальность этой символики: рай – ад, красота – распад, натюрморт – «плэнер» – как раз свидетельствует не о противоположности, а о родстве. Это символика предельных (а точнее - запредельных) духовных состояний. Аронзон ссылался на Хлебникова, говорившего, что поэт должен вести «точный дневник своего духа». У Красовицкого и Аронзона общий метод – оставаться в предельном состоянии и, в соответствии с заветом Хлебникова (который, конечно, является и заветом Тютчева тоже), «смотреть на себя, как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа». Отсюда и общность интонации, вернее тональности, ее высоты – головокружительной, немыслимой, космической.
«Как поэт он встречал вызов лицом к лицу; как человек старался уйти, уклониться. Казалось, он даже не человек, а дух в мучительной человеческой оболочке», - таким вспоминал Сергеев Красовицкого середины 50-х. Но если поэзия Красовицкого и Аронзона и была духовидческой, то только в хлебниковском почти сциентистском смысле – как абсолютно точная регистрация наблюдаемого. Не в мире духов, конечно, но в духовном мире, который подлежит точно такому же объективному наблюдению, как макрокосм или, скажем, элементы природы (по образцу важного для Аронзона Заболоцкого).
Поэзия Аронзона и Красовицкого начисто лишена лирической рефлексии – вот что так ярко выделяло их на фоне «шестидесятнической» поэзии, то и дело дававшей «лирического петуха» после нескольких десятилетий казенного советского стихописания. Быстро миновав психологический, ученически-прикладной уровень лирики, Красовицкий и Аронзон вышли на ее собственно поэтический, онтологический горизонт, и их поэзия приобрела качества небывалости (в языковом аспекте) и очевидности (в аспекте изобразительном), что, по сути, является двумя сторонами собственно поэтического качества. На небывалом языке изображались невозможные, но очевидные вещи. Вещи, больше чем реальные - истинные. Неслучайно, пытаясь охарактеризовать свою «литературу», Аронзон говорит об «изображении», а не описании рая. В известном смысле и Аронзон, и Красовицкий действовали больше как художники, чем как поэты. Своими «плэнерами» и «натюрмортами» они изображали очевидное – хотя, конечно, очевидность возникала не сама по себе, а в тех запредельных состояниях, требовавших невероятных затрат духовной энергии от самих поэтов.
Ад Красовицкого и рай Аронзона по большому счету одно и то же именно из-за своей очевидности и какой-то особенно наглядной истинности. Ну и, разумеется, из-за близости своего местоположения в общем пространстве русской поэзии и того, как это пространство ими было расширено и изменено и как под их влиянием продолжает меняться и расширяться.
Известная антитеза Кривулина «Бродский – Аронзон», запаралелленная им самим с антитезой «Пушкин – Тютчев» еще много вызовет споров и толков. Бродский во всяком случае вряд ли бы согласился с тем, что он как поэт – не инструмент языка (знал ли он самиздатские «Часы» 1985 года с этим текстом Кривулина?). Но и рационализм, системность, «мастеровитость» метода Бродского вроде бы тоже не оспоришь. Как бы то ни было, Красовицкий и Аронзон, с одной стороны, Бродский с другой действительно, похоже, задают в современной лирике два полюса, условно говоря, более системного и рационального подхода к поэтическому языку, более «литературного», что ли, и - более интуитивистского, «органического», подчеркнуто не инструментального восприятия языка, когда поэзия возникает как бы внутри языка, имманента языку. Если говорить о 1960-х, я бы еще вспомнил такого поэта как Леонид Иоффе, тоже одного из классиков этого «интуитивистски-органического полюса» (к которому принадлежат также его ближайшие друзья и младшие современники поэты Евгений Сабуров и Михаил Айзенберг).
Этот интуитивизм ни в коем случае не означает какого-то сугубого иррационализма. Этот интуитивизм по-своему очень строг и логичен, потому что основывается на одной фундаментальной интуиции: поэзия – особый язык, всегда небывалый, и ему не научишься, его не создашь никакой системой. Он должен явиться как целое, весь и сразу и быть репрезентативным в каждом своем элементе как язык и как цельный образ мира, когда, как говорил Аронзон (по свидетельству Кривулина), «мы схватываем всё... весь мир сразу, забывая в этот миг и о литературе, и о себе, и о мире».
Такой подход к поэзии – конечно, тоже определенная система, подразумевающая систематическую работу (а литературная работа должна быть систематической). И эта работа велась – начиная с 1970-х, на новом уровне языковой рефлексии, заданном к тому времени конкретизмом и концептуализмом. Ну а уровень «органичности» и «имманентности» поэтического слова был задан для следующего после «шестидесятников» поколения именно Красовицким и Аронзоном. Они показали, что такой уровень возможен и в той современности, после катастрофы, после гибели самого тела языка, при полном отсутствии среды для взыскуемой языковой имманентности. И с этого, собственно, зародилась жизнь, пошло восстановление биологически активной языковой среды, стала возможной органическая имманентность. Красовицкий и Аронзон были среди тех, кто сделал первые и решающие шаги к обретению новой поэзией своего языка, и за ними открылось направление (хотя сами они никакого литературного направления не создавали и не создали), перспективность которого осознавалась постепенно, с годами, но сейчас, после нескольких десятилетий, видна, кажется, с полной отчетливостью.

Tags: , ,

6 comments or Leave a comment
Comments
paslen From: paslen Date: June 21st, 2009 08:58 am (UTC) (Link)
спасибо
From: vladkul Date: June 21st, 2009 09:44 am (UTC) (Link)
Уфлянда я напишу, просто из-за недавних печальных событий пока не до этого.
paslen From: paslen Date: June 21st, 2009 09:55 am (UTC) (Link)
я понял) Ну можно ведь не только Уфлянда, кстати, любые темы обсуждаемы
From: ayktm Date: June 21st, 2009 12:20 pm (UTC) (Link)
Андрей Яковлевич погиб 27.11. 1998

а вчера Сабуров ...
From: vladkul Date: June 21st, 2009 02:57 pm (UTC) (Link)
это какой-то непрерывный кошмар
loshch From: loshch Date: June 23rd, 2009 03:44 pm (UTC) (Link)
Спасибо! Тоже получил книгу, прочитал и решаюсь обратиться с вопросом: среди прочих материалов не доводилось ли Вам видеть у Андрея Яковлевича Сергеева рукописную или машинописную редакцию "Искушения" Заболоцкого? Она печтатается с отсылкой к архиву А. Я., но сын Н. З. не помнит как выглядел этот материал, и копии вроде бы не сделал (во всяком случае, найти невозможно), вдова А. Я., с которой я связывался по этому поводу, тоже не смогла ничего найти ...
6 comments or Leave a comment